***
Как очень не хотел бы вчера, сегодня я смотрю тебе в след.
Оставив меня, капли ртом ловящего, расправляешь зонт
и идёшь, не оглядываясь. Теряю в толпе. И тебя уже нет.
Моя мерзкая гордость не позволяет надеяться, что это сон.

Тебя догнать она тоже не позволяет, не позволяет звонков.
Открываю окно и дышу воздухом детскособачьей площадки
(выпуск не одного поколения детей, не одного поколения щенков).
И всё бы ничего, но нет. Ты оставила у меня свои перчатки.

Утопаешь в прохожих, расправив зонт замёрзшими руками.
Сникший шум близлежащего шоссе. А я. А я ещё не верю.
Ты забрала зажигалку и «Норвежский лес» Харуки Мураками.
А я, чёртов идиот, до сих пор не знаю, что считать за потерю.


***
Ты, похожая на Мэрилин Монро в профиль,
надеваешь джинсы, немного подтанцовывая,
завариваешь кофе, обжигаешься этим кофе.
Я наблюдал: каждый раз ты такая новая.

Каждый раз ты ставишь часы на десять,
но просыпаешься раньше почти что всегда.
Возможно, тебя, как и меня, просто бесит
этот звонок, и ты боишься этого звонка:

часы вращаются на полу, как бы волчком,
и непонятно, то ли жужжат, то ли звенят.
Ты, совсем ещё сонная, напоённая сном,
судорожно выключаешь, чтоб не будили меня.

А чтобы услышать их сейчас, я всё бы отдал.
И кажется, было всё так безгранично давно,
будто тогда была ты – это Ты, а я ещё мал,
чтобы увидеть профиль Мэрилин Монро.




***
Я пил антибиотики и, кажется, раз в неделю ходил к врачу,
диковатой женщине, нервной, с вечно раздражённой кожей,
глазами и очками на мою учительницу по биологии похожей,
не совсем понимающей, чего я, приходя к ней, от неё хочу.

Пока тебя не было, мне, как Свидригайлову, являлись сны,
густые и красочные. Господи, возвращалась бы ты поскорее,
позже я сам спасусь ощущением этой сокращающейся зимы,
но сейчас, кроме тебя, вряд ли меня кто-то рискнёт и согреет.

Согреет. Звучит как-то пошло. Да? Непонятно, почему.
Унести в себе моего значения не может, слабо само слово,
по буквам сдаётся бессмыслию, и всё, мной подаренное ему,
неуместно при каждом прочтении, и так пошло снова и снова.

Собственно, неважно. Смотреть раньше – у меня это везде,
редко – умышленно, даже продуманно, чаще – невольно
и по моей глупости, жирнострочно и прямоугольно,
с нагловато выглядывающей рифмой где-то в хвосте.

Пожалуйста, как приедешь, моё лицо рассмотри поближе,
убери волосы с глаз, свои ладони, сухие, на него положи,
пойми, я хочу наконец-то отделиться от всей этой лжи,
многословной, и по ладоням чувствовать, что это всё ты же.


***
На плите кипятится чайник, холод комнаты руша,
на кровати сидит Коля, укутавшись в одеяле,
он держит неловко гитару, Мошков приходит из душа
в тапочках, в полотенце, в гнусавой печали.

Чайник плюёт. Мошков снимает крышку, изучает,
будто в его руках чахоточный лилипут,
но, видимо, решив, что это никак не отразится на чае,
он наливает в стаканы, и они с Колей пьют.

Мошков бреет голову, и – она глянцевая внезапно,
а Коля должен мне диски, в ноябре будет год,
в течение которого он говорит: «Стас, тогда завтра»,
Думаю, Мошкову холодно зимой, а Коля, может, принесёт.


***
я сделал всё это, чтобы ты так влюблённо смотрела,
чтоб растопыренностью пальцев расщепляла волосы,
а потом жаловалась, что они все безобразно исколоты,
что исколотее не найдётся места у всего твоего тела,

а у моих рук нет сомнения. Смотри, я весь бессомнителен.
смешон ли тот факт, что я ещё и полноценно безнадёжен?
утомлённое вчера всё, что вокруг, обратило в литиум,
как говорят, сделало меня безвозвратно на кого-то похожим.

а я тот, кто недавно был одним из твоих давних знакомых,
тот, кто никогда бы не зашёл дальше яблочного сада,
по идее бога я должен был напоминать о себе в фотоальбомах,
но, по твоим словам, думать за других мне лучше всего не надо.

я не возьмусь тебя цитировать, вечно путаюсь в цитатах,
путаюсь в метро, по несколько составов в раз пропуская,
не поверишь, но я путаюсь в ветках, цветных и лохматых.
чуть попозже, наверно, я никогда не отличу ада от рая.


***
Четырёхлетняя девочка представляет, что она мать,
везёт коляску с куклой. Кукла с правой рукой вверх,
точно она за то, чтобы девочка могла представлять,
чтобы девочка радовалась, и раздавался её смех.

Я сижу на спинке лавочки. Я курю сигареты,
осознавая, что не любил, что был беспощадным,
и все мои сны, всякие там мечты были бездетны,
поэтому вокруг меня пахнет фильтрованным адом.

А наверно, где-то есть то, что зовётся выходом.
Был бы я настоящим поэтом, назвал бы спасением,
но я не верю, и мне это вообще кажется неслыханным,
и поэтому весной я никогда не становлюсь весенним,

влюблённым в мир, влюблённым в тебя.
Ты ведь заметила, что таким я не стану опять.
Я живу с ощущением, что меня вот-вот потребят,
а ты, как та девочка, которая представляет, что она мать.


***
Не писал стихов с тех пор, как ты уехала к мужу.
Ты, такая бархатная, и имеющая все книги, что я хотел.
Не удивлюсь, если среди всех своих вечных дел,
я любовь к тебе, как забытую вещь, обнаружу.

Бог, конечно, подобных нелепостей не допустит,
ведь я с каких-то пор правильный, любящий Я,
убедивший себя, что моя любовь одна, и она настоящая,
поэтому я лишь скучаю по тебе и переживаю твоей грусти

насыщеннее, чем ты сама, интересующаяся, поливал ли я цветы.
И когда я теперь думаю об этом. О твоих цветах, в смысле.
О господи. Прости. Прости. Меня так легко сбить с мысли.
Так вот, я о цветах. Мне кажется, я поливал их усерднее, чем ты.