Если ты спросишь – кто я? Скажу: портье

ПРЕНЕКРОЛОГ


А.Н.

Если у человека есть банка
растворимого кофе, значит,
он ещё не совсем погиб, ещё протянет немного.
Хулио Картасар.

Ты молодчина, девочка, так просто идёшь к Голгофе,
И пушистый крестик летит за тобой вдогон.
Я сохранил тебя. Пора уходить. У меня нет даже банки кофе,
А святая вода превращается в самогон.

У меня остались: затёртый портрет без рамы,
Техническим спиртом выжженные белки,
Краденая картина никому неведомой панорамы,
Да странный нарост на холме Венеры правой руки.

Впрочем, скоро такой же вырастет и на левой:
То ли природная симметрия, то ли повторение черт.
Я, надевший корону выцветшей королевы,
Перенял её смертность и большое количество лет.

Старый. Да, я старый, девочка, старый, неудачливый ангел,
Не имеющий ни одной заслуги перед отечеством в небесах,
Ты мой билет к истоку, мой не увядший факел,
Для самосожжения меня, завёрнутого в паруса.

Я утомил тебя, девочка, ты ведь и так всё знаешь.
Я не рубил голов, да они мельтешат на копьях.
Что ж ты меня, как немощного, жалеешь и пеленаешь,
Смешивая вкус крови и вкус кукурузных хлопьев.

Вкусно. Всё равно вкусно, хоть и болит желудок.
Что ты, какое там бритвой всё изрезано тело.
Я же вместе с Вампиловым перестрелял всех уток,
Всех, всех до последней, а последняя улетела.


Я же живу по закону Ганса Йоста:
«Жизнь нельзя насиловать разумом» - что мною чтимо,
Я не о кофе, не о тебе, я просто,
Лишь о том, что это неизлечимо.

Ты молодчина, девочка, тебе завтра уезжать в другой город.
Уезжай. И когда закат примет вид распоротого чебурека,
Не смотри и не бойся – это лишь я распорот,
Неумелый спаситель, принявший грехи одного человека.


В ДНИ…


В дни, когда взрывали больше, чем сообщали об этом,
Шаткие опоры мира, который вот-вот и рухнет
В тартарары, построенный то ли дьяволом, то ли Сетом,
Мы обретались на этой промозглой кухне,
В чьей гари копился сумрак, похожий на страх святоши –
Комического рельефа два истощённых тела,
Ждущие разрешения, будто бы жребий брошен;
И одно из них говорило, а другое просто глядело.
Говорило о том, что холод, что в плите починить проводку
Было б впору, а то замёрзли ни за что ни про что, как черти,
Что технический дорожает (а когда-то мы пили водку,
Заедая клубничным вареньем, по чуть-чуть и совсем не за этим,
Как теперь). О политике – мало. Вроде, что там, царя вернули,
Запретили сжигать трёхцветный и прилюдно коверкать гимны;
Больше всё о границе «между»: что петля не вернее пули,
Но заметней и ближе к телу, в общем, способ прерогативный.
И у каждого гнила память. Хоть и надписи были стёрты:
На стене обновили краску, на руках возродилась кожа.
Я пластался, как в чём-то мёртвый, но живой человек за бортом,
Да и ты коротался тенью, как повязанный в ночь вельможа.
И у каждого тлело имя. Оно было святым и чёрным.
Мы гоняли его за скулами, не зная куда приладить.
За окном мельтешили вихри непристойным разгулом порно.
Ты просто боялся думать, а я размышлял о глади,
Бывающей только в осень, под утро, при солнце, маслом
Облизывающем воду, малиновящим таверны
На том берегу, и лодку… Ты встал, и ножом консервным
Разрезал, и стало красным
Округлое покрывало стола, неприятное больше,
Чем кровь… И она свернётся… Ты глянул: мы склеим ласты?
врядли… И не взорвёмся… Пока не откажет поршень,
То бишь сердце, мы будем мёрзнуть… Кивнув согласно,
ты вышел наклеить пластырь.

 

ЗЕМЛЯ БЕЗ ВОЗВРАТА

Есть место, где можно уйти только в один конец,
Словно в берлогу, где алчущий зверь залег,
Телом своим тропы протащив свинец,
Как серебрянка – воздуха пузырек.

Есть поле, в котором не нужно искать тропы,
Где ночью все рушится и шуршит
В ногах, потому что ковыль тяжелей крупы
Созвездий, и нет больше дома, и слух зашит.

Есть дом, в котором с балкона представить все:
Как ты убредешь, шарахаясь в ковыле,
Как будет ветвиться ужас, как мрак снесет
Запуганным ветром
можно неспешно,
кантабиле…

Есть страх, что ты никуда не пойдешь вообще,
Что слишком уютно, а в поле уже зима,
Что теплоцентраль исправна, в дождь можно сходить в плаще
До ближнего магазина…

И есть неприязнь к домам.

 

ОДИН

Жмурься, жмурься на солнце, мой нежный фыркатель.
Мы с тобой одни, мы падем за Трою.
Мы станем жить, как глаза на выкате,
Ожидая, когда нас, отпев, закроют.

Я буду писать эту дрянь о гавани,
О соке прилива, о море киснущем,
О ботах, ушедших в дурное плаванье…
Смотри на свет и кажись мне мыслящим.

И ты не печалься, что кот ты.
Флора
У нас под окном разрослась как бешено!?
И сохнет халат на стене забора,
И лужа под ним, будто он – повешенный.

Ты видишь все это, ты можешь лапкою
Затронуть ближайшие ветви дерева,
Ты знаешь, как люди надрывно плакали
В разрушенной Трое.
Я копья смеряю,

Я их заучу, мне достанет памяти,
Мы выточим сталь, мы начистим кожей
Ее, чтобы кончик пера диаметром
Хоть чуточку был на копье похожим.

А то, пока Троя еще с загашником,
И мы посидим, тишиной не брезгуя.
Ты грейся на солнце, оно в бумажнике
Сосенок мелькает монетой греческой.

Ты видишь кору на дубах отставшую,
Я будто бы вижу ужасное пламя книг,
Пожар без конца…
но, так молятся павшие…
Жмурься, жмурься на солнце, мой тихий памятник.

 

***

Этот город начинается с третьей ноты
В звукоряде расстроенного пианино;
Здесь деревья согнали в штрафные роты,
А людей нет вовсе,
но есть картины;
Да и те – на рекламных щитах плакаты,
Торжество дизайнеров облицовки;
Здесь смешные даты, несмешные даты
Сплошь и рядом заляпаны марганцовкой
Белоруких тел посреди гостиной,
Се ля ви гостиничных постояльцев,
С учётом коих назвать картиной
Не хватает лишь отпечатков пальцев.

Этот город начинается с «ми» в миноре,
С очень милой улыбкою крокодила.
Этот город – море. Я видел море,
Но оно меня так и не полюбило.

 

ОЩУЩЕНИЕ

Валику Хрупову


Вон те бродяги покупают мёд,
Вон та корова продает им плесень.
Я знаю много задушевных песен,
Но это утро жалость не проймёт.

Бродяги будут допивать вино,
Просроченное, затхлое у бара,
Вокруг крыльца которого от бала
Осталось полуночное …..

Ошкуренный рассвета чистовик,
С наружу вынутыми потрохами,
Обвисшими на ветках,
мы с грехами
Вот так же жутко выглядим, старик.

Мы так же пробираемся к ларьку,
Мы так же ковыляем восвояси.
И я кричу Сезаму: открывайся!
А ты смеёшься (счастье – дураку…)

Нас так же рвёт истошно по ночам,
Нам ветер выворачивает трубы,
Он обметает потолки и губы.
А после – дождь – спасение – причал.

И сон – во сне свежо и тяжело.
Он, как рубаха мокрая, кандален.
Какие-то обрывки и детали.
Все то, что унеслось и отжило.

Я выхожу, качаясь, по утру.
Ты следом, и улыбчивый, как фея.
Я спрашиваю: отчего веселье?
Ты отвечаешь: чувствую, живу!

 

 

***
Мой пасмурный праздник, где гогот, и роли
Стремительных действий в стежках и заплатах,
Где солнце потерто, как загнанный «ролекс»,
А сцены ковер безнадежно заплакан;

Где в вычурном танце хромых идиотов,
Над действием пьесы серьезной циркуя,
(я вижу) идут одноногие ноты,
Одна костылем подпирая другую.

Я вижу: идут молодые, и бьются.
Рогами их маски увенчаны.
Баста!
Мне все это мерзко, как каша без блюдца,
Красивым овалом налитая на стол.


Мой праздник, мой светлый улыбчивый Феникс,
Моя забастовка, моя баррикада.
Я выйду сквозь зал – в костюмерной оденусь –
Как спутник – с орбиты, как ангел из чада.

Я выйду из зданий театра,
Из зданий за ними,
наростов и граней,
Из слова, из голоса старого барда,
Из скорби чужой о не начатой «Фанни…»
Из царства, из музыки, из кинескопа,
По злобе упрямства, из духа кочевья
И… тихо,
как будто бы рухнул Акрополь…
Где люди? Их нету…
Деревья, деревья…

 

 

***

А. Н.


Ты ещё выгоняешь с опаской,
И отмалчиваешься шутя.
Ты пока неразделенной сказкой
Щедро делишься с миром, дитя.

Всё пройдёт – ты устанешь решаться,
Выгонять тебе будет легко,
Всё пройдёт – как упасть и отжаться,
Всё пройдёт – как уплыть далеко.

И однажды ты выгонишь вовсе,
И однажды совсем промолчишь,
И куда ухожу я – не спросишь,
И что снова вернусь, не простишь.

Ты по-новому, твёрдо задышишь,
Станешь пленницей новых забот.
Всё пройдёт – ничего не попишешь.
Боже мой, неужели пройдёт!

 

ПОПЫТКА ПИСЬМА


П.К.


1
Зима обещает быть тёплой,
Но долгой, примерно полгода.
Белеют лампады и стёкла
На ржавчине трубопровода,
Дымят паровые турбины
Метафор, закрученных в чайник;
И, знаешь, я вижу любимых
На улице. Кофе крепчает
К полуночи. Снятые мельком
Фигуры темнеют в альбомах:
Счастливые, лёгкие эльфы,
И хмурые, строгие гномы.

Влюблённые… Как милосердно
Предложен им каверзный опус:
Гуляя на сером и серном,
Садясь мимоходом в автобус,
И дальше, в нутре гробовидном,
Держась за истёртую хорду,
Они забывают, что видно,
Что их различают по ходу
В сплетеньи. Что кофе крепчает,
Когда эта альтернатива
В дневное склоняется к чаю.

И мне почему-то тоскливо
Смотреть из-за мазаных стекол
На абрисов чёрные свечи,
Где ряд завершает Софокл,
Блядующий с Маргарет Тетчер.
И я, с недовольством кретина,
Хочу и не смею ругаться:
И плюнул бы в лужу ботинок,
Да боязно в ней искупаться.




2
Белые дачи, любимая, на вон той горе
Напоминают мне летом Буэнос-Айрес,
Томной испариной солнечного пюре
С избытком залитые. И я не каюсь,
Что прощаю им этот сибирский лес,
Донною тенью разлапившийся в низине.
Я перенял капризность у всех принцесс,
Знавших о том, как умело тянуть резину.
Пора объяснений – сложнейшая из наук.
Клинопись съеденной воли на чистой рисуя,
Настолько молчу, что порождаю звук:
Скрежет железной капли. Кричать аллилуйя
Можно везде на свалянной телом траве,
Я не привык – безмолвствую там, где стелют…
Всё-таки летом здесь лучше, чем у тебя в Москве:
Сено, роса, букашки на голом теле.
Впрочем, всё так же – я дома сижу один,
Пью понемногу, глотаю небытие.
Термометр сходит с ума. Солнце чадит.
Если ты спросишь – кто я? Скажу: портье.



3
Рококо, в этом городе лишь ночами падает снег.
Я хочу называть вас этим запущенным стилем,
Предложив вам шляпку и прочую дамскую снедь.
Меня волнует моё окружение и свет в окнах Бастилий.
Непременно в тёмных одеждах вы должны гулять по ночам;
В траекториях частой пурги на смятённой вуали
Убегать за врачом (да святится дело врача!)
Рококо, вы должны знать, что меня растоптали.
Краснощекий доктор расскажет вам, что я сед,
За спиною пряча купюру, врученную мною.
Изо всех возможных биологических сред
Я выбираю вас, обратив стеною.
И газетчик штатский, мусолящий резюме
О моей карьере для книги первопечатной,
Непременно, милая, приравняет тебя к Кармен
И украсит титульный газовою перчаткой.

 

ОТДАВАЯ ЧЕСТЬ

Опоссум – слишком непристойное слово для маленького зверька.
Рука проделывает траекторию от козырька,
Переходя в национальную грубость: рубить с плеча.
Материк – корабль, на нём может и укачать.
Может кидать на мачты в бушующие шторма,
Но когда образуется штиль, или приходит зима,
Вспоминаешь опоссума, маленького зверька,
Который летит за рукой, падающей с козырька,
С визгом, изловчась, хватается за мундир.
Непристойное это слово – опоссум, скорей непристоен мир,
Породивший его, или я,
Мечтающий жить без жилья,
Спать без снов, существовать без теней,
Плакать без слёз, не вспоминать о Ней,
Не отсчитывать время, живое не есть,
Не растворяться, и, отдавая честь,
Вспоминать опоссума, маленького зверька,
Летящего за рукой, сброшенной с козырька,
Переходя в национальную грубость: рубить с плеча,
Глядя с ухмылкой, просящей кирпича.




***
Тень от скамейки длиннее её самой.
Проекция нашей жизни глубиной человека
Превосходит. Так, лучше всех слышит немой,
И сильнее всех безногий калека.
Так, солнце проносит широту оголтелого дня,
И сапоги-скороходы не по ноге первопроходцу.
Так, маленькая чёрная точка, похожая на меня,
Губительна для всего, если однажды взорвётся.


***
Десятая сигарета кряду курится дольше,
Я её парциально разметил объёмом лёгких.
Я гуляю по городу наверно с улыбкой той же,
Что и все остальные из числа умом недалёких.
Это пепел чумы, как будто забыл побриться,
Или стал ископаемым, вот только дерьмом или кладом?
Я бы первую попавшуюся кошку, сбежавшую из зверинца
Пригрел на коленях и накормил шоколадом,
Будь у меня шоколад. Будь у меня молельня,
Я завёл бы чертей там – попробуйте разгоните;
Будь у меня хоть сон… Я променял постель на
Возможность блуждать в ночи, глубоко зарывшись в свитер.
Небо. Строительный кран в проблесках эшафота
Вылавливает кирпичи из дома, как мясо из плова.
Замерзает пушек на губах. Усиливается икота.
Верно кто-то поминает недобрым словом.
Докуриваю. Плюю. Липкий кусочек бронха
Славно украсил снег, истоптанный голубями.
Урна глотает пачку. Вчера пришла похоронка
На моё имя; кому бы отдать, может Прекрасной Даме?



ОКУРКИ


1
Поезд, как всё железное, неживой и в глаза не броский,
Мертвенный, стал, как будто бы врублен в скалы,
Там, где растут застенчивые берёзки,
И ещё река, вьюгой хрипят задумчивые перевалы,
Сыплет шуга, в проблесках, как зарница;
В тамбуре курят, если остановиться,
То есть пробить скалу, выехать, может, в поле,
Можно представить, что дым продолжает её течение,
Приняв, как должное, таинственный переход.
Этак строка продолжает своё вдохновение,
Надеясь когда-нибудь осуществить по собственной воле
Дерзкий полёт.

2

В тамбуре курят, как было указано выше,
Но это внутри, здесь, где горячий воздух,
Где в щели метёт тихонько откуда-то с крыши,
И каждый стоит с сигаретой, как будто возле
Мыслей своих. Они выражаются, может, в дыме,
Что корчится, охлаждаясь, и бьётся клубами,
И их создателю кажутся чуть чужими,
Друг с другом соприкасаясь пьяными лбами.
А он дотлевает, когда сигарета становится целой,
И пепел с волос сметая, думает о наболевшем,
И, наконец, ожегшись, бросает тело
В копилку к другим, оставшимся и сгоревшим.

3

…………………………………………………………………
… дым, как боец ушу,
В позе застывший, выглядит скованно и нелепо.
Теперь понимаешь, как же мы всё-таки слепы,
Если не можем постичь
Первозданность этого мира и мига,
Где каждый луч – это клич,
Каждое лоно – книга.



Единственное, написанное в ПНД


Снова приходят тени,
Снова ложатся на город,
Меркнут и расцветают, чёрные, как арабы.
Первое восхожденье,
Вверх, где снега и холод
Через черту строений и за пределы табу.
В окнах стоят решётки,
Словно паучьи нити,
Знать, в перехлест опутан ими ковчег плывущий.
Пряник подобен плётке.
Вслух закричать «Верните!»,
Только бы ведать, что мне к сердцу придётся лучше.
Горы ждут ледоруба.
Сыты улыбки трещин,
Ватный туман лавины сходит голосом предков.
Вот и медные трубы
Пройдены. Будет легче.
Солнце подёрнуто белым и ровное, как таблетка.





***
Когда чёрная полоса становится белой,
Начинаешь жалеть о прошлом. Иконопись с холста
Смазывает серьёзность мягко и постепенно,
И улыбка твоя вовсе уже нет та.

И молочное «бредит» превращается в «бродит»,
Коренным врастая в малиновую десну,
И прыщавая мутная грусть от тебя уходит,
Нагоняя солнце, как рыба – сверкающую блесну.

Жизнь не выпить на половину как «Кровавую Мэри»,
Не оставить сгусток сердца краснеть во мгле.
И всуе остаётся безответно любить и верить
В те мелькнувшие под водой 20 000 лье.

 

 

 

 

 

 


Вчера вечером, страдая от безвестности и мнимого одиночества, я придумала этот сайт