Дай мне руку - и я переверну Землю

 

***

Тебя не будет.
Это зазеркалье оставит: две сломанные табуретки, пару футболок, пиджак на вешалке, какие-то фотографии, мысли, записанные размашисто на обложках блокнотов...

Лишние люди пришли за мной. Корчат рожи. Иногда даже снятся вместо тебя. Короли и пешки, дамы, ферзи - все собрались чинно и важно в одном месте. И только конь ходит по-особенному, мечется по игральному полю.

То ли время вышло, то ли ещё не время...

Я пока в это не верю, но тебя уже нет по ту сторону зеркала; и в честь этого - вместо плесени хлеб покрывается бархатом. Мечты сбываются! Речи патокой наслаиваются на вычурные обещания - что всё хорошо - будет. Пешки, ферзи - все коня успокаивают, а он бегает по клеткам углами. Заявляет дура ладья - "Оставьте его в покое! Хочет страдать мальчик - пусть страдает".

Слоны, короли и прочие люди знают, что скоро тебя не будет.

Но когда действительно перестанет везти. И монеты упорно начнут падать орлом... Короче, ты знаешь, кому звонить и к кому идти, даже если лень. Потом - будет сахар в моём стакане с запахом скуки. Посторонние станут учить тебя мне не верить.

Вот - я под твоими подошвами. Дай мне руку?

Дай мне руку - и я переверну землю.
_____________________________________


Я с тобой становлюсь идиотом.
Это - такое хобби на фоне обоев; это такие нервы - смотреть, как закрытые шторы едва различимо обозначают окна дома напротив. Смотри на меня, человек с контрастом цвета глаз и волос, цвета души и действий. Смотри на меня! Вести дурные встали за дверью, давят на кнопку звонка - выключи. Пусть свернутся на коврике, замёрзнут, издохнут... Плюй на них - пусть шагают к чёрту. Говорят, он абсолютно всех прощает. А бог - да кто он такой...

А твои глаза не отпускает угол комнаты. Угол комнаты тянет к тебе нити боли. Спокойно, дорогой мой человек, спокойно! Это не страшно. Когда ты в неволе, паника - снимается парой уколов. В вену тебе - моё доверие. В вену тебе - моё понимание. В вену тебе - мою кровь. Третья группа, резус положительный, по сути - отрицательный - и ты корчишься от передозировки.

В вену тебе - моё отчаяние.
В вену тебе - мои сомнения.
В вену тебе - мои проблемы...

Закатываешь глаза - отторжение... посторонних мыслей и больного камня, что не ранит в полёте. Когда попадает, - банально расшатывает, когда всё вроде как хорошо - искусственно.

В вену тебе - мои чувства.
По лицу тебе - моей похотью.

Дорогой человек, ты мне дорог. Я люблю тебя, как московскую воду - из-под крана. Я тебе отдаю ворох своих бумаг с чердака подсознания. Я тебе отдаю то, что между кожей и мышцами. Теперь - понял?

Выгрызая мох из стопы горного тролля, выгрызая нерв из души нелепого пана из Битцевского парка, я тебе говорю, дорогой... человек: мало ли... может, когда-то... когда-нибудь...

На своей богохульственной вышке слышу, как топают мысли невнятно. Похоже, выросло из того, что посеял, дерево. Веришь? Два шага осталось: сына - вырастить. Дом - выменять на твоё одиночество - я и стены.

Я ведь всё понимаю. Наверное.
Может, ты, дорогой человек, тоже...

Этот запах меня уничтожит.
Запах твоей кожи...
Запах твоей кожи...
Запах твоей кожи...

Угораздило же...
Твоей кожи...
Запах...

_____________________________________

Ночь - тихая, словно косточки на дне пропасти,
еле шевелится проводами и облаками.
Смотрю на неё сквозь пальцы левой руки - и мне хочется
кричать,
но я что-то ворочаю
языком во рту, комкаю -
и замолкаю.

А там (впрочем, думать об этом не будем) - в кудрях неба
путаются самолёты, чёрные птицы без вычурностей.
А я вот тут сижу, скрестив ноги, перекосив всё тело,
в одном из вагонов полупустой электрички.

Здесь шастают женщины-контроллёры,
мечтавшие стать стюардессами,
редко мигают лампы и, если совсем не думать,
в пустой голове являет себя проекция
банки, что катается по полу через тамбур отсюда.

Счастье - родным, близким, алкашам и просто бесплодным!
Из окна электрички видно, как над молчаливым городом
в когтистых лапах несут орущих младенцев
чёрные вороны.

Слышно лишь, как хрипит машинист поезда,
каркает в микрофон, давится сигаретами.
Стюардессы проверяют билет мой, задевая формами
малознакомого мужика - в глубине души - безбилетного.

Руки тех стюардесс белые, бледные, как косточки у ребёнка.
Сижу, фонари в вагоне считаю, боюсь рассмеяться;
а у той, что ближе стоит, глаза словно покрыты плёнкой,
а фонарей в вагоне без одного двадцать...

Электричка ползёт, катается банка по полу тамбура.
Кружат вороны:
нерождённых дьяволов
отпускают -
и те на асфальт падают,
орут истошно минуты две и замолкают.

Двадцать без одного фонариков в моей плоскости...
Хорошо быть косточкой на дне пропасти.


______________________________________________________


Спи.
Отвернувшись на бок к игрушкам,
слушай дорогу и прочий грохот.
Я научу тебя быть спокойным,
я напою тебе на ночь на ушко
про медвежонка, что спит с тобой рядом,
про то, как ворчит он, тебя охраняя,
про королей, что теряют короны,
про поезда, что бегут к откосам,
про месяц серпом и редкие звёзды -
всё это у твоего изголовья.
Ты беззащитен пока, я знаю,
скоро опять зальёшься слезами,
словно Невидимая плетью
тебя ударила. Я этой ведьме
тебя не отдам. Пусть уходит к соседям,
до ваты прорвав шкуру медведя.
я не отдам тебя!

Этой ведьме
я при встрече отрежу руки,
чтоб не скрипела ногтями больше,
я лишу её жил и кожи,
я положу её в дальний угол,
чтобы оттуда сверкала глазами,
И шевелила губами беззвучно:
"Ему ничего теперь не угрожает..."
Тебе ничего теперь не угрожает.
Ведь я научу тебя быть спокойным.
Я научу тебя быть свободным.
Я покажу, где включаются звёзды.
За то, чтоб тебе не прошрамить детство, -
полкоролевства.
и стопку водки.
Спи,
маленький мой.

Вот и затих беспокойный грохот.
Слушай теперь,
расскажу на ушко
про поезда, что бегут к откосам,
про острова, что уходят в море,
про тишину, золотые звёзды,
про затонувшие корабли...

Спи...


____________________________________________

В полночь – тебе бог в помощь. Кипарисовый лес расчерчен прямыми троп, ты не видишь, как лодку ведёт Харон: волны бунтуют, в глазах звёзды, я загадываю желания конвейером, пишу пальцем по воздуху 1;Разлюби меня, стерва!7; - в лодку к Харону садятся кружевные лёгкие: всё, что осталось от твоего отца после опухоли… В лодку к Харону падает бутылка водки: это всё, что осталось от моего отца. Бог с ними…

Рассмешила весна своей простудой, волны страха бунтуют, глаза краснеют, а погода давит своей истерикой. Кокаин в городе снова в моде, я не верю ни слову, но пишу по воздуху – из принципа неразборчиво, -

что зрачки покрылись пеленой матовой, что ладони мокрые стали тонкими, что нелепый страх под моим одеялом впился в кожу шипами – и это правильно. И отчасти правдиво казаться слабым, и от чести бежать к самосознанию, обещать Цветаевой не поминать её, обещать Ходасевичу быть крайним.

Волны воздуха вычурны и трекляты, стены – берег, окно – пропасть. Мы сидим на полу и гложем кости - взаимного понимания. В пропасти башенки вычурные смешались с пятиэтажками, гость черноглазый с юга лежит – избитый, призраком вычищает улицу метла Маргариты от всякого смрада… Бог в помощь.

И я пишу буквы на кафеле, - собери из всего алфавита то, что тебе покажется -

верным,
правдивым,
правильным.

Волны под лодкой Харона заползают в бронхи, кипарисовый лес – галлюцинация - лыбится мухоморами, под звездой игрушечной засыпает радость – моя и не только. И когда ты рыдаешь из-за всякой сволочи, я пишу по воздуху, беспокоясь:

Бог (зачёркнуто всей ладонью)…
В общем, -

стокгольмский синдром тебе в помощь.

______________________________________________________________


Любовь

Это совершенно нормально, когда настежь открыта форточка. Я растворяю всё время запах табачного дыма. Холод начинает шествие по коже - от пяток к ладоням. Вот - естественный способ проводить время, слушая голоса улицы. День красен не только тем, что он выходной, но и тем, что можно позволить себе похмельный рассвет в голове. Я давно не видел такой ясности в своих глазах.

Окровавленные куски мяса брошу вечером на сковородку, а руки ещё несколько минут спустя будут помнить холодные внутренности изуродованного зверя. Жизненные правила, как водится, вышли боком: работать на бога оказалось сложно - ни тебе зарплаты, ни тебе гарантии рая... Я увольняюсь. Ибо не каждая бабка понимает, почему ей помогли выйти из автобуса. Не каждый алкаш понимает, почему ему не дают замёрзнуть в сугробе. Но если окажется, что отвечать в итоге за всю свою мерзость не придётся, будет обидно. Как минимум.

Общение...
Сидишь с кем-то на тёплой кухне, куришь о своём, но думаешь о том, как бы назначить встречу человеку, который когда-то наградил тебя собой и попросил за это самую малость - регулярно выносить мусор и - иногда подчиняться. Я собираю окровавленные куски наших с ним споров в ящик из-под вина и вешаю сверху табличку (чтоб не забыть ненароком) - "ЛЮБОВЬ". Лужа от этих ошмётков ручьём течёт в сторону. Маню её пальцем. Нет... нет... всё равно в сторону...

Отношения пахнут формалином, трупами. Иногда я комкаю их в руках, пачкаясь кровью и прочим. Иногда мне становится жалко себя, иногда этого человека, иногда я испытываю отвращение. Это называется - воспоминания.

Проблема моя в излишней выживаемости. Впрочем завтра сил встать может не оказаться. Ясность - это когда понимаешь: все голоса, которые ты слышишь, либо с улицы, либо изнутри тебя. А сил и правда не будет. День в окне открыт настежь - комната, если слегка прищурить глаза, похожа на мыльный пузырь. Холод, завершая шествие по телу, даёт гарантию нерушимости стен. Твой вымороженный дом не лопнет.

И завтра, и потом можно будет перебирать ошмётки воспоминаний и жарить внутренности мёртвого изуродованного зверя. Любовь. Чужая. Что с неё взять?.. Если экономно расходовать, можно ужинать целую неделю.


Вчера вечером, страдая от безвестности и мнимого одиночества, я придумала этот сайт